Илья Переседов

Синдром неофита

Что происходит с Православием в России последние годы?

Проблемы, конечно, есть и весьма серьёзные. Это и неустроенность приходской жизни, и нехватка устойчивых общин, тотальное религиозное невежество, отсутствие продуктивного диалога с внешним миром и налаженной социальной работы. Но, пожалуй, самая крупная проблема современной Церкви, связанная со всеми перечисленными, – возникновение в её лоне сообществ, объединённых одним деструктивным умонастроением, лишь формально связанным с Православием. О реальных масштабах этого явления сегодня только-только начинают говорить всерьёз.

Кто такие неофиты?

О неофитах сегодня говорят часто. В светской среде и церковной публицистике их нередко выставляют "недохристианами" – основной причиной внутренних бед Церкви и сложностей её отношений с внешним миром. Ответные защитники, наоборот, замечают, что ярая вера неофитов, их заинтересованность в литургической и приходской жизни, почитание монашества выгодно отличаются от религиозной индифферентности православных "захожан" и "церковных реформистов". Отдельные пастыри (например, игумен Пётр (Мещеринов)), признавая недостатки и достоинства "младохристиан", предпочитают говорить о болезни "неофитства" – комплексе идей, объединяющем православных, "застрявших" на пути своего воцерковления".
Так кто же такие неофиты? Существует ли "неофитство" как деятельный автономный процесс? И, если да, то насколько он выражен, предсказуем, контролируем? Насколько существенна и остра проблема неофитов для Православия и современной Русской Церкви?
Чтобы ответить на эти вопросы, вначале следует отметить, что термин "неофит" ("молодая поросль", греч.) не имеет к Христианству особого отношения. Неофитами называют новых приверженцев любой религии или общественного движения. Уже из того, насколько широко распространён этот термин, можно заключить, что определяемое им состояние свойственно для новых членов всех сообществ, приобщение к которым строится на свободном выборе.
И, разумеется, проблемы и сложности у всех неофитов одинаковы. Как совместить вхождение в "круг избранных" с желанием радостного единения со всем миром?! Как смириться с тем, что кто-то равнодушен к моему интересу, а стало быть, и к моей жизни?! Как увязать моё восхищение "магистрами ремесла" с обязанностью повседневного общения с "мастерами цеха"?! Как принять, что кто-то стремится достичь того же, что и я, другими путями?!
Конечно, религиозный поиск предельно заостряет эти вопросы. Не случайно в обыденной жизни неофитами называют людей, относящихся к своим начинаниям c поистине священным трепетом и самоотдачей.
А там, где присутствуют крайности, открываются предельные нелепицы и несуразности. Нет на Земле никого самоотверженнее и беспощаднее религиозного неофита, усерднее и придирчивее его, усидчивее и безапелляционнее.
Раньше, когда религии (даже мировые) были "разделены" между народами, а при совместном проживании "разбросаны" по отдельным районам и кварталам, встречи между неофитами были не столь частыми, как в наши дни. Но и тогда не обходилось без эксцессов и конфликтных столкновений. А сейчас? Сегодня? Когда все мы живём в общих домах, работаем на совместных предприятиях, ходим в одну школу, институт? Когда нам доступно чудесное средство безграничного самовыражения – Интернет? Когда в России были прерваны традиции сосуществования конфессий, утеряна простейшая религиозная культура?! Способно ли хоть что-то сдержать неофитов? "En garde! На баррикады!! Со щитом или на щите!!! Тормоза придумали трусы!!!" – вот повседневный набор их лозунгов.
Но даже здесь нет ещё никакой "проблемы неофитства". Ведь каждому неофиту, даже самому категоричному, свойственно некоторое обаяние. Как правило, он ничего не способен изменить в жизни окружающих, но его горячность веселит кровь людям, успевшим во многом разочароваться. "Да-а, и я таким когда-то был…" – мечтательно глядя на неофита, думает даже тот, кто никогда таким не был.
Общение у неофитов лучше всего строится друг с другом. И не важно, к какой конфессии они принадлежат. Обсуждая различия и недостатки, неофиты говорят преимущественно о себе. 95% всех религиозных полемик и споров в современном мире приходится на долю неофитов.

А они кусаются?

Кто-нибудь наверняка возразит: "Позвольте! О чём это вы?! Известно, что последователи религий всегда были охвачены враждой друг к другу! Враждой жестокой и беспощадной! Разве неофиты не имеют к ней отношения?" И да, и нет. Враждебность и агрессивность не свойственны неофитам "по природе". Они изначальные спутники людей, считающих свою религиозность врождённой, родовой, естественной.
Первобытный человек не ощущал личной близости с богами. В его представлении они были связаны с племенем: землёй, на которой оно обитало; укладом, по которому жило. Люди соседних племён виделись ему не просто прислужниками демонов, а нелюдями – порождениями Хаоса, которых пристало лишь покорять или уничтожать. С развитием религии как опыта сверхъестественного эта установка не исчезла, а отошла на второй план, став основой низовой фольклорной культуры. Именно в людях, для которых религия есть что-то своё, родовое, естественное, НАШЕ, рождается яростное неприятие чужого как враждебного, ИХНЕГО. Неофиту, открывшему в себе абсолютную реальность сверхъестественного, такие радикальные противопоставления чужды. Его попытки всех обличить и разубедить основаны на стремлении всех ОБЪЕДИНИТЬ. Агрессией он заражается лишь от "этнических" верующих.
Правда, болезнь легко распространяется, когда к ней есть предрасположенность, а она-то присутствует здесь в полной мере: всякий неофит обречён на лицемерие. Неумение разобраться в себе, незнание основ собственной веры заставляют его копировать окружение. Он повторяет всё: слова, мысли, жесты, поведение. Долгое время нужно на то, чтобы сформировать свой взгляд, свой характер, научиться воплощать собственный изначальный выбор в своих поступках.
Острой враждебностью к инаковерующим отличаются, правда, ещё прозелиты: люди, сменившие религию не ради достоинств новой, а из-за недостатков старой. Сжигая за собой все мосты, оказавшись в "чужом" краю, прозелит хуже всех отзывается о своей прошлой вере, злее всех нападает на её представителей.
Однако простота и искренность неофита не обречены приносить лишь печальные плоды: всякий неофит со временем "вырастает" в должную меру сдержанности и ответственности, но лишь под опекой опытного духовного наставника внутри деятельной общины. Попытки применить психологические и психиатрические знания к данной проблеме уже предпринимались. Например, в статье Д.Н. Дурыгина "О религиозной паранойе и религиозной истерии" показано, как современные приходские беды объясняются традиционными для "холериков" и "меланхоликов" расстройствами: "шизофренией" и "истерией".
Однако все авторы, реагирующие на эту проблему, изначально допускают одну неточность: они неверно определяют область происхождения болезни. В публикациях, объясняющих "неофитские" огрехи духовной халатностью христианина, их главной виновницей выставляется личная воля; отсылка к особенностям и расстройствам психики снимает с воли полноту ответственности, но продолжает определять индивидуальное начало причиной всех бед. Таким образом, в обоих случаях истоки проблемы относятся к сфере частного. На деле же мы стоим перед фактом именно массового синдрома: расстройства, возникающего в аномальной ситуации у всех её участников, и лишь первоочередно проявляющемся у людей с проблемной психикой.
Данный синдром развивается на почве острых переживаний людьми своей причастности к Православию, а его напряжённость связана с сомнениями о возможных условиях и степени этой причастности. Его вполне можно назвать "синдром неофита". Нужно лишь оговориться сразу: между простым неофитом и человеком, впавшим в одноименный синдром, такая же пропасть, как между ребёнком и взрослым, страдающим задержкой развития.
"Синдром неофита" строится на темах, традиционно волнующих "молодых" христиан, однако, доведённые до гротескной крайности, они сами становятся локальными синдромами – составляющими одного обширного расстройства.

Я все про все знаю! - "Синдром Кассандры"

Кассандра – персонаж древнегреческой мифологии. По преданию, влюблённый Аполлон наделил Кассандру даром пророчества, но, будучи отвергнут, проклял возлюбленную, после чего люди потеряли веру к её словам.
Страдания Кассандры близки любому неофиту. Решившись на главный выбор своей жизни, приблизившись к истоку мироздания и совершеннейшей истине, неофит пребывает в радостной беспечности блаженного всеведца. Все ему видится простым и ясным (как в своей жизни, и в жизни близких, окружающих, мира). И он охотно дарит своё знание всем подряд. Но вот беда! – никто его не слушает или не хочет слышать! Жизнь проходит мимо, игнорируя все его советы, и в ней при этом ничего не прибавляется и не убывает.
Для нормального неофита, опекаемого опытным наставником, подобный ход вещей – лишний повод задуматься о себе, очередной шаг к созидательной самодисциплине. Однако у многих такое состояние перерастает в настоящий синдром: нервозное настроение, определяющее жизнь. Православные Кассандры не знают покоя: на каждом шагу, о любой мелочи слышится их пророческий гвалт. В масштабах Церкви эти голоса заглушают любую разумную проповедь, всякое содержательное слово о вере. Но дважды горе тем, кто оказался запертым с подобной "кассандрой" под одной крышей.

Зачем это нужно?! - "Синдром Угрюм-Бурчеева"

Череду глуповских градоначальников у Салтыкова-Щедрина завершает «властный идиот» Угрюм-Бурчеев. Отрезав себе палец по прихоти высокого начальника и получив за это в управление город, он тут же начинает перестраивать его по своим представлениям.
Каждый неофит – отчасти Угрюм-Бурчеев. Недоумение не покидает его всякий раз, когда он сталкивается со свободой в жизни. Все, что не соответствует его ожиданиям, не отвечает взглядам, кажется ему нелепым и чуждым. Ничего не зная толком о монашестве, неофит хочет, чтобы мир по команде стал одним монастырём. Он уверен, что все люди должны довольствоваться естественным счастьем: быть непрестанно наедине с Богом. Сам православный Угрюм-Бурчеев отчего-то пренебрегает таким уединением: не замечая этого, при любой возможности он стремится быть в гуще событий, чтобы водить по сторонам невидящим взглядом и удивлённо спрашивать "зачем?"
Это недоумение рассеивается, когда неофиту удаётся создать что-то стоящее в своей новой жизни, то, чем можно по-хорошему гордиться. Но в то же время такое состояние может перерасти в синдром, который превращает христианина в натурального Угрюм-Бурчеева. Тогда человек годами живёт одинокой, бесплодной жизнью, пребывая в "святом" неведении, зачем нужна свобода в мире. Мало того, он ещё начинает всячески стремиться к власти, чтобы любой ценой ограничить свободу во всех её проявлениях. Сфера его интересов неуклонно сокращается, внимание притупляется, энтузиазм рассеивается как дым. «Район, который обнимал кругозор этого идиота, был очень узок; вне этого района можно было и болтать руками, и громко говорить, и дышать, и даже ходить распоясавшись; он ничего не замечал; внутри района можно было только маршировать».

Крепость тоже я?!(c) - "Синдром национального покаяния"

Смешение таких значений понятия "покаяние" как "раскаяние" и "разочарование", а также излишне острое противопоставление таких его свойств как "необходимость" и "обязанность" превратно влияют на религиозную жизнь. С этим сталкиваются все христианские сообщества. В предельной форме эта проблема порождает соблазн национального покаяния. Идею не новую и не являющуюся православным изобретением, как думают некоторые. Ещё в 1950 году К.С. Льюис предостерегал от ложного национального покаяния молодых англиканцев.
"На первый взгляд сама мысль о национальном покаянии так отличается от пресловутого английского самодовольства, что христиан, естественно, влечёт к ней. Особенно привлекает она множество старшекурсников и молодых священников, охотно верящих, что наша страна разделяет с другими странами бремя вины за военные беды, а сами они разделяют это бремя с ней. Как и в чём они его разделяют, мне не совсем понятно. Почти все они были детьми в ту пору, когда Англия принимала решения, ставшие причиной в нынешних наших несчастий. Наверное, они каются в том, чего не совершали.
Что ж, если это и так, вреда тут вроде бы нет: люди редко каются в содеянном, пускай уж хоть в чём-нибудь покаются. Но на самом деле, как я убедился, все обстоит несколько сложнее. Англия — не сила природы, а сообщество людей. Когда мы говорим о её грехах, мы имеем в виду грехи её правителей. Молодые каются за ближних — чем не ближний, скажем, министр иностранных дел! Покаяние же непременно предполагает осуждение.
Главная прелесть национального покаяния в том, что оно даёт возможность не каяться в собственных грехах, что тяжко и накладно, а ругать других. Если бы молодые поняли, что они делают, они вспомнили бы, надеюсь, заповедь любви и милосердия. Но они понять не могут, потому что называют английских правителей не «они», а «мы». Кающемуся не положено миловать свой грех, и правители тем самым оказываются за пределами не только милости, но и обычной справедливости. О них можно говорить все что захочешь. Можно поносить их без зазрения совести и ещё умиляться своему покаянию".
Однако трактовки национального покаяния в России наших дней и Англии середины прошлого века при внешнем сходстве разнятся. Во времена Льюиса идея национального покаяния знаменовала стремление избавиться от тяжести прошлого, поиск возможностей для страны начать с чистого листа новую главу своей истории. Она не предполагала перемену государственного строя, отречение от каких-либо значимых этапов национальной истории. В России идея национального покаяния неизбежно порождает призывы к реконструкции былого, восстановлению страны в рамках некоего священного прошлого. В Англии стремление к национальному покаянию было свойственно умеренно-либеральному сознанию, у нас же прямо наоборот – радикально-консервативному.
Однако трагедия, пережитая Россией в XX веке, была столь велика и продолжительна, а события, знаменовавшие её начало, столь ужасны, что обращению к идее национального покаяния сопутствует напряжение, обеспечивающее нервное расстройство любому, даже самому сильному характеру.
Русский синдром национального покаяния по-настоящему страшен: и старые, и молодые, доводя друг друга до исступления, каются в событиях, произошедших минимум за полстолетия до их рождения, гневаются на тех, кто не разделяет их истерию, пренебрегают настоящим, стремясь повернуть историю вспять. Вдвойне плачевен этот синдром тем, что такое состояние исключает возможность объективного анализа прошлого, действенного устранения его тяжёлых последствий, и в этом оно лишь потворствует – теперь уже вековым! – болезням России.